Kopfbereich

Direkt zum Inhalt Direkt zur Navigation
Артикулляционная чечётка:
К плюшкам Любка любит клюкву,
Слишком липко пальцам Любки

Inhalt

Свои Печать E-mail

Новогодние подарки в доме престарелых выдали загодя, наперёд, задолго до праздничной ночи.

По биркам с именами, наклеенными скотчем на больших одинаковых бумажных пакетах, зачитывали и вызывали постояльцев. Шаркающими походками, кто-то в сопровождении, кто-то на кресле-каталке – все спешили получить подарочный набор.

Для Ольги Андреевны это был уже пятый год жизни среди «своих». «Своими» называла она таких же, как и она, волею судьбы оказавшихся на старости лет в престарелом доме.

А два года тому назад в этом же доме поселился Антон Григорьевич.

В день их первой встречи он сидел на диванчике рядом с приёмным покоем, а Ольга Андреевна проходила мимо. Взгляды их коснулись друг друга – у него прицельно, хватко-наблюдательно, а у неё осторожно, как бы невзначай. Уловив взгляд на себе, Ольга Андреевна побагровела, опустила глаза, но не отогнала появившуюся мысль: - Что-то я разволновалась, как девчонка…Давно меня ничего не удивляло, а тут – на, тебе…

Она, прогуливающейся походкой прошуршала тапочками мимо, дошла до конца коридора и резко развернулась. Такой же торжествующей походкой пошла назад, и, поравнявшись с Антоном Григорьевичем, спросила - как бы невзначай, как бы между делом, просто так:

- Можно присяду?

Неожиданно Антон Григорьевич привстал, галантно, навытяжку сделал лёгкий поклон головы, и, сверля взглядом Ольгу Андреевну, в полуразвороте присел рядом.

Женщина расправила подол платья, достала из оттопыренного кармана малиновой вязаной кофты клубок ниток со спицами и кожаный футляр с очками, положила их подле, боковым зрением улавливая внимательный взгляд новичка за её движениями.

- …А вы, простите, здесь живёте? – откашлявшись, спросил Антон Григорьевич.

Ольга Андреевна обрадовалась, что не ей первой начинать разговор, но сдерживая эмоции, как бы нехотя протянула:

- Да, три года уж…

Антон Григорьевич вздохнул и покачал головой – то ли сожалея, то ли удивляясь, то ли по деталям вспомнив события последних месяцев, когда его – бывшего офицера – аферисты выдворили из собственной квартиры. А накануне все документы украли – и паспорт, и военный билет, и договор на жильё. Он оказался один среди большого города, в котором, после ухода на пенсию, поселился в однокомнатной квартире. На неё-то, после обвала рубля, лишь и хватило сбережений, накопленных на службе. И только там, на улице, понял насколько одинок – ни дочки, ни сына, ни тётки, ни кола, ни двора…

В собесе молодая сотрудница объяснила всё чётко и доходчиво, видимо, не в первый раз, как заученную фразу:

- Гражданин, вы обязаны прописаться хоть где-нибудь. Без прописки вы, простите, никто и нигде…Вот, ну не дай бог, конечно, умрёте, и закопают, как безвестного.

- А как же моя жизнь? Мой выполненный долг? Как – безвестный? Меня использовали в жизни, как газетный клочок, - рассуждал Антон Григорьевич, выйдя на улицу и держась за сердце.

Решил пойти в военкомат – там всё же свои – должны войти в положение, помочь.

Но не дошёл…Очнулся уже в больнице. Оттуда и попал в престарелый дом.

С Ольгой Андреевной сдружились быстро. Она рассказывала Антону Григорьевичу о порядках в доме, вечерами лепетала о прошлом, когда она была работником связи. Как-то так получилось, что в жизни семья не образовалась, и детки не народились, всё работа да работа. И старость незаметно подкралась.

- Какая же это старость, если жизнь только здесь для меня и началась, - спустя год признался Антон Григорьевич, - Я ощущаю себя ещё ого-го!

И сыграли они свадьбу. Весь дом в те свадебные дни гудел: наряд для невесты сообща шили. Одна из работниц дома жениху пиджак в химчистку сдала, так он как новенький стал. Стол разными яствами обставили. Но самым трогательным моментом стало выступление представительницы загса. А уж когда жениха и невесту молодыми назвали, и кольца вручили, как подарок от государства, - все ликовали и радовались, и друг с дружкой целовались. Только тёте Мане – одной из колясочниц - поплохело с сердцем от переживаний.

И вот прошёл почти год счастливого супружества. В новогодние праздники как раз и наметилась годовщина.

Ольга Андреевна задолго до годовщины задумалась о подарке своему любимому Антонушке – всё копила карманные деньги, что выдавали каждый месяц, чтобы купить шерсть и связать свитер. С её ловкостью и умением вязать – времени на вязку требовалось всего-то недели две. Она и подгадала, что враз с декабрьской пенсией уже на всю шерсть хватит. С нянечкой договорилась, чтобы та купила нужную пряжу. И вот день, другой проходит – ни нянечка на работу не вышла, ни пряжи нет, а время идёт. Поплакала Ольга Андреевна от бессилия, поругала себя, что давно уже подозрения были к этой нянечке, что чужой она сразу ей показалась. Да и стала распускать свою кофту, в которой она была в тот день, когда с Антоном Григорьевичем познакомилась.

А в ночь на тридцать первое декабря шум-гам в коридоре поднялся. Запах гари и дым потянуло из-под двери. Антон Григорьевич по-военному быстро подскочил, дал команду одеваться тепло, и одеяло сверху накинуть.

- Всё, что есть тёплое – всё на себя сдевай, - приказал Антон Григорьевич.

Дверь рывком открыли – а оттуда клубы дыма прямо в лицо вывались. Всё в голове помутилось. Да так темно стало. Только и чувствовала Ольга Андреевна, что тянет её за собой Антон Григорьевич. Натыкались на мечущихся по коридору людей. Антон Григорьевич сквозь закрытый одеялом рот кричал: - Держитесь меня! За мной! За мной…Одеяла, одеяла с собой берите…

Вскоре у входной двери оказались, а она, как обычно, на ночь на ключ заперта. Но здание старое. Уже давно ставили вопрос, что дверь надо на железную поменять – не успели, и то хорошо. Все, кто мог, на дверь навалились да и вышибли. Кто кубарем, кто еле передвигаясь, вываливали на улицу. А мороз-то и не ощущался после душного да жаркого коридора. Огонь уже начал полыхать из окон. Дежурные нянечки бегали-суетились, помогали выйти старикам. Антон Григорьевич усадил во дворе Ольгу Андреевну и несколько раз забегал в дом, выводя испуганных стариков.

Когда пожарные приехали – тушить уже было нечего.

В темноте, поодаль старики сидели кучно, прижавшись друг к дружке. Молча сидели. Перед сгоревшим зданием ходили чужие люди в брезентовых одеждах, в касках.

Антон Григорьевич только теперь, закончив общаться с пожарником, подошёл к своим:

- Сосчитаться бы надо…Все ли здесь?

Старики как будто вышли из оцепенения, стали переглядываться:

- А где Гена? Гена из пятнадцатой где?

- Да тута я… - пробурчал сиплым голосом укутанный в матрац мужчина.

- Ну, Гена, ты даёшь, матрас прихватил…

- А чё! Чё было под руками, то и прихватил…

- Кто-нибудь видел тётю Маню? Она ж как с коляской-то?

- Да здесь я! Меня Антон на руках вытащил…нет у меня теперь коляски…

- Да что - коляска, главное, что жива…

Старики переговаривались, вздыхали, кутались в спасённое тряпьё.

- Ты как, Олюшка? Не раскрывайся только, не то простынешь…- сел рядом и приобнял жену, - Ничё, ничё…как-нибудь переживём…

Ольга как будто спохватилась:

- Ой, а ты помнишь – какой сегодня день…Я ж…- Ольга Андреевна скинула с себя одеяло, потом сняла верхнюю кофту и ту, что была под ней - тоже, её же аккуратно расправила в руках, - Это тебе…сама вязала…

- …уберегла…– Антон Григорьевич крепко обнял Ольгу Андреевну.

В темноте послышался хнычащий голос кого-то из стариков:

- Ой, как болит!.. Ой, как душа болит…

Как по цепи загудела темнота, завыла, задрожала и – запела:

- Ой, мороз, мороз…не морозь меня…не морозь меняяяяя….моего коня…..

Обновлено 23.06.2013 03:07