Kopfbereich

Direkt zum Inhalt Direkt zur Navigation
Артикулляционная чечётка:
Жмот жнёт,
жук жжёт,
джип ждёт,
муж жуёт

Inhalt

Мой Серебрянск Печать E-mail

Вета Ножкина

Мой Серебрянск

цикл рассказов

...берусь оставить впечатления памяти в описаниях своего, родного островка планеты.

 

 

Мой Серебрянск


Мой романтический ключ уже перековался годами. Подобно песочным домикам, оплыли, опустели и потускнели некоторые, доселе яркие картины прошлого. Но осталось чувство безвременья, в котором по-прежнему играют во дворах и переулках дети, взрослые по субботам делают уборку, а в весенние праздники вываливается толпами гуляющий народ на площадь. Это - память, иногда робко, чаще - навязчиво, выстраивает лабиринты в прошлое, в которое попадаешь, и трудно уже выбраться...
Родители узнали о строящемся посёлке Серебрянском в шестидесятом году. Собрали нехитрый скарб, одели детишек в новенькие пошитые одёжки, забрали справки из больницы о приобретённой чахотке и направились с Красного Кордона в сторону строящейся ГЭС.
Вот-вот объявят сдачу гидроэлектростанции в эксплуатацию, но рабочие руки, ох, как нужны. Старой крепости Бухтармы предстояло уйти на дно водохранилища. Вся память людская - на дно. Но ради будущей счастливой жизни сотни людей складывали и продолжают складывать своё прошлое. Ведь там, впереди, благодаря работе Бухтарминской ГЭС, произойдёт слияние с озером Зайсан, и вся эта полноводная мощь сработает на человека, давая тысячи киловатт энергии.
Сюда стянулись большие умы, ведь построить нужно было неслыханную по тем временам махину, высотой более восьмидесяти метров. Новые технологии в изготовлении бетона для плотины уже прошли свои лабораторные испытания, и был близок момент торжественного запуска электростанции.
Здесь начинали трудиться мои мама и папа.
Спустя год, мама «понесла», но родившийся мальчик вскоре умер. Сказалась тяжёлая работа. Маму перевели на более лёгкий труд, а так как она успела проявить активность, ей предложили возглавить комсомольскую, а затем и партийную организацию одного из подразделений Кирпичного завода.
Нашей семье дали половину дома на улице Графтио. Это был замечательный район, почти на берегу Иртыша. Через дорогу школа, а двумя кварталами вверх - центральная площадь. В этом доме родилась я.
Мои сёстры уже ходили в средние и старшие классы школы. Рыжей Любке, самой старшей сестре, досталось больше всего, она даже немного стеснялась нянчиться со мной, ведь что могли подумать - такая молодая, а уже с ребёнком. Она уходила к речке, и там, на прибрежной гальке, играла со мной в камешки. В памяти осталась тёплая иртышская вода и разноцветные голыши камней, среди которых мы находили самые красивые, грели их на перевёрнутой лодке и там же забывали, уходя домой.
Однажды папа варил гудрон, и мы смолили им лодку. Горячее чёрное месиво злобно булькало в огромном баке, будто предупреждая - не подходи, вымажу, станешь чёрным на всю жизнь. Когда лодка высохла, мы катались на ней по реке - дух захватывало от набегающих волн. Папа разгребал вёслами льнущие к лодке буруны, и капли взметающегося вверх всплеска холодили, попадая на руки и колени. Тёмно-синяя вода притягивала взгляд и тут же отталкивала, и не ведомо было мне тогда, какую огромную силу несёт эта река.
А когда по Иртышу стали ходить Ракеты и позже Метеоры - это было настолько зрелищно, что мы надолго привязывались взглядами к речной дали, наблюдая, как причаливает, а потом отдаляется белый кораблик на приподнятых волнорежущих крыльях, и там, за островками, приближается к шлюзу ГЭС, медленно втекая в котлован водохранилища. Водохранилище мы назвали морем - широкой гладью раскинувшимся так просторно, что линия горизонта в некоторых местах сливалась с водой, и мне всегда казалось, что море там встречается с небом, а, может быть, небо с морем.
Городок обживался быстро, и к семидесятым годам он уже распростёрся от района ГЭС вдоль Иртыша на несколько километров. Ещё в шестьдесят втором году ему присвоили статус города. Сюда было проложено железнодорожное полотно, и станцию назвали Серебрянка. Мы, местные, не любили это упрощённое название, нам казалось, что принижается достоинство нашего уютного, красивого, развивающегося городка, то ли дело - Серебрянск.
Ходили легенды, что название рабочего посёлка, а потом города, пришло от одноимённой речки, в которой в былые времена вымывали серебро.
Речка эта расположилась между горами, где было ещё с десяток подобных речушек со смешными названиями - Поперечка, Самостроевка, Мякотихинка, Селезнёвка. Они, словно ручейки, местами более полноводные, бурля, будто торопились к Иртышу, привнося в него не только свой норовистый характер, но и всю красочность и щедрость гор, которые преодолевали, чтобы соприкоснуться и уже навсегда раствориться в большой воде.
От речки Серебрянки вправо начинался Мякотихинский лес. Здесь, до постройки ГЭС, жило много спецпереселенцев, тех, кого сослали на необжитые территории. Сёла Мякотиха, Чистополька, Свинчатка в основном состояли из ссыльных ещё в тридцатые годы. Отец рассказывал об этом по словам своего отца Николая Томилова.
В Мякотиху (так отец называл лес, окружавший густым кольцом бывшее село) мы ездили за дикой ягодой и грибами. Ягоды здесь было видимо-невидимо: смородины чёрной и белой, кислицы, ежевики. Можно было, не сходя с одного места, набрать полное десятилитровое ведро. Часто набредали на глубокие следы зверей - медведя, лося, да и видеть этих местных обитателей приходилось издалека.
Проехать в эти места можно только на тяжёлых, крытых машинах. Помнится случай, как наш тяжеловес застрял в яме - вот мужики намучались, несколько часов вызволяя его из засады. Домой вернулись заполночь - мать в слезах, мол, напужалась досмерти...
В сенках дома у нас висело много запашистых сухих трав, их родители заготавливали на случай хвори. Пучки висели кверху прутьями, я отщипывала соцветья жёлтой пижмы, белоголовника, фиолетового зверобоя и составляла букетики для кукол.
Но одним из любимых развлечений было наблюдать, как папа, здесь же в сенках, в маленькой пристройке со входом со двора, под красным фонарём, колдует над фотографиями. Там всё было в безукоризненном порядке - ванночки с проявителем, закрепителем, коробочки с фильтрами, отдельная полка для готовых плёнок...Одна из моих сестёр стала фотографом, наверное, тяга к фотоделу была передана по крови. Однажды к нам в Серебрянск приехал экстрасенс, и Дом культуры до отказу набился народом. Наша семья вместе с Надей - моей средней старшей сестрой - отправились на этот сеанс. Надя не заметила, как уснула и оказалась на сцене. Одним из выполняемых заданий было «изобразить своё любимое занятие». Кто-то демонстрировал сценическое искусство, кто-то скакал на лошади, а Надя скромненько что-то перебирала. Когда экстрасенс подошёл к ней и спросил «что она делает», Надя ответила: - Фотографии просматриваю.
Сёстры были мне, как мамки. Быстро повзрослев, они разъехались кто куда, изредка навещая нас, в основном летом и одаривая меня гостинцами. Меня называли поскрёбышем. Помнится, как сестра передо мной - Вера - выходила замуж, ей было уже двадцать два года, а я - соплячка-десятилетка - смотрела на неё, красивую, в белом наряде, и думала: - Неужели и я такая же старая буду...
На улице Комсомольской, куда мы переехали в конце шестидесятых, кое-где ещё оставались деревянные тротуары. По ним я ходила в детский сад, и в некоторых местах доски были до неприличия сгнившими. Было страшно - вдруг, там, под ними сидит злое, оголодавшее чудище - оно-то и грызёт наши дорожки...Детский садик, что напротив Смешанного магазина, часто закрывали на карантин, и нам приходилось дневать и ночевать в нём. А однажды нам позволили принести из дома любимые игрушки. Сколько радости было в том, чтобы познакомиться с игрушками друзей. Со мной был коричневый плюшевый мишка. Целый день мы находились в превосходном состоянии, не предвещавшем ни чего, как вдруг вечером нам объявили, что садик закрывается на очередной карантин, и мы будем жить в нём целую неделю. Это было не просто печальное сообщение, долгим воем разлившееся по коридорам детсада... Отчуждение от дома на целую неделю было сравнимо с маленькой смертью - ведь нас отделили от самых близких. На днях у меня погибла собака - почти щенок. Он выбежал на дорогу прямо под колёса машины и мне казалось - вся радость жизни куда-то делась, она будто осталась в глазах щенка...Дня через три страсти в детском саду поутихли и нам даже позволили небольшие прогулки во дворе сада. В день «выписки» воспитатели попросили сложить в центр игровой комнаты все родные игрушки, объяснив нам, что их должны обработать специальным обеззараживающим средством, и у меня началась паника - как я могу позволить своего плюшевого мишку обработать... Украдкой я спрятала его среди детсадовских игрушек, а во время прогулки засунула в лопухи за оградой. Так мишка был спасён от дихлофосной отравы. М-да, именно в садике меня уже тянуло на приключения - то на коллективную организацию побега, то на заговор против чавкающих, но и на хорошие дела тоже - я уже вовсю читала и часто меня просили почитать вслух, не говоря уже об устраиваемых концертах с обязательным пением любимых песен.
Первые классы школы тоже остались незабываемыми. Младшеклассники размещались в одноэтажной пристройке к школе номер «три». Массивные деревянные парты, похожие на медведей в лесу, раскрашенные в коричнево-зелёный цвет, казались нам такими огромными, что нужно было заранее всё продумать, чтобы лишний раз не лазать в портфель во время урока. Наша первая, замечательная учительница - Александра Кусаиновна - быстро сдружила класс, придумывая различные игры на переменках, и устраивая массу мероприятий по выходным дням. По иронии судьбы, мой младший сын тоже учился у неё, хотя уже и в другом городе...
Накануне пятого класса многих, по месту жительства, перевели в новую школу - имени М.Инюшина. Четырёхэтажная краснокирпичная красавица-школа впечатляла! На форзаце строители красиво вывели белым кирпичом рисунок циркуля. Приподнятая, величественно стоящая на холме - она выглядела царственно, ведь именно ей предстояло давать самое главное - уроки, не только истории, литературы и математики, уроки жизни. Это позже мы узнаем и поймём всю ценность приобретенных знаний и незнаний. А пока...коридоры пахли свежей краской и линолеумом. Мы начинали новую жизнь в новой школе - и кто, как ни мы должны были прославить её своими делами и поступками. Нашему классу «Б» определили в классные руководители молодую учительницу математики - Гертруду Вениаминовну. Какой удивительной внутренней энергии и красоты была наша классная! Это она предложила назвать нам нашу пионерскую организацию не именем широко известного героя-пионера, а совсем малоизвестного, но заслуженного героя - Аркадия Каманина. Очень хорошо запомнился сентябрьский день, когда Гертруда Вениаминовна трогательно и уверенно рассказывала нам:
- Аркадий в четырнадцать лет попал на фронт, в авиационный корпус отца. Уже тогда он работал механиком по спецоборудованию, в эскадрилье связи штаба 5-го Гвардейского штурмового авиакорпуса. Затем на двухместном самолете связи У-2  начал летать в роли бортмеханика и штурмана-наблюдателя. По просьбам Аркадия, после взлёта лётчики давали ему немного попилотировать. Таким образом, Аркадий получал лётную практику. Позднее, в 1943 году начал летать самостоятельно, как пилот. Выполнял боевые задания: из штаба авиакорпуса летал в штабы дивизий, на командные пункты авиаполков, выполнял самые различные задания, в основном по связи. В числе прочих заданий, выполнил полёт через линию фронта к партизанам для передачи элементов питания для радиостанции...
А какими замечательными были её уроки математики! Не обладая техническими способностями, но не желая плестись в отстающих, мне приходилось нелегко - легче было срифмовать полёт гипотенузы к катету и изобразить окружностью законченную мысль. Но я старалась, как старались и многие - с целью не огорчить, не разочаровать дорогого нам человека.
Теперь уже, спустя годы, мне кажется, что мы так мало успеваем сказать друг другу хорошего, и закравшиеся недомолвки, обиды гнетут, скапливаясь комом в горле. Но если бы, хотя бы на час вернуть, или вернуться к своему прошлому, можно получить, скорее, разочарование, которое неизбежно, как встреча лета с осенью, осени с зимой...
Серебрянские зимы начинались первого октября. Хотя календарная осень ещё не отпускала, но в день Покрова уже подмерзали лужицы, и можно было в последний раз съездить за рябиной, а если повезёт, наломать и тронувшейся морозом калины. На Осиновском перевале этой красной и оранжевой ягоды было много. Здесь, растущая на склонах, она не раз заманивала в ловушки крутых скатов, где, не удержавшись, теряешь равновесие и летишь в тар-тарары, успевая заметить в полёте - какая стоит кругом величественная тишина.
Из суеты сегодняшнего дня я с удовольствием отправилась бы в поход за этой тишиной, чтобы сидя на высокой горе над Серебрянском, вглядываться вдаль уходящим поездам и проплывающим Метеорам, подвозящим волну к бурлящей ГЭС - туда, за горизонт жизни, где остались детство и юность, где на перевёрнутой лодке до сих пор лежат забытые кем-то камешки, где гордый Иртыш несёт свои большие воды морю, и море встречается с небом, а может быть небо с морем.
За ревенем

Оказывается, время имеет способность не только отнимать...Оно щедро добавляет в настоящее память о прошлом. С годами воспоминания становятся более отчётливыми, мелкие детали обретают черты значимости и уже незабываемости.
Вот, например, лето 1975 года. Серебрянский май. Уже засажены огороды. Ровные рядки грядок ещё пахнут талой землёй, но уже обрели нежно-зелёный цвет. Поспевает редис, выглядывая розовыми колечками из-под земли. Набирают силу пёрышки лука и веера/ щавеля. То там, то сям распушились желтоглазые одуванчики. А на цветочных клумбах запестрели тюльпаны и анютины глазки. Вокруг яблонь зазвенели белые колокольчики ландышей. А рядом с малинником пышно и грациозно зацвела сирень...
Закончился учебный год. И мы с папой, по традиции, идём в горы за ревенем. Наш край - один из немногих, где знают, что такое «ревень». Какое вкусное из него получается варенье, особенно, если его «потомить», оно приобретёт чуть горьковато-сладко-кислый вкус и тёмно-коричневый цвет. Кубиками нарезанный стебель этого «лопуха» ещё и просто сушили, выкладывая на старых газетах на крышах сараев. А весной, в Пасху, можно было полакомиться пирожками не только с маком и молотой черёмухой, но и с сушёным ревенем. Ах, май! Он не просто венчал весну и распахивал калитки лету, он щедро одаривал хорошим настроением.
В этот раз в поход за ревенем с нами напросилась моя подружка - Ленка Зубова. Но, когда в шесть утра мы встретились в назначенном месте, уже было трудно внести коррективы в экипировку Лены - на её ногах вместо кед красовались новенькие сандалии. Папа хотел отправить Ленку домой, но, видя, как та чуть не разревелась, сдобродушничал, и взял с неё слово, что идти всю дорогу она будет строго между нами. Эта осторожность намечалась неспроста - как раз в мае у змей начинался гон, их было много - и, ладно бы встречались только ужики, но иногда попадались более гадкие твари, которые могли и ядовито укусить. А запаха резины змеи боятся, поэтому достаточно было кед, чтобы увереннее передвигаться в походе.
Дорога в горы почти всегда начиналась с Поперечки - окраинного района Серебрянска. С конечной автобусной остановки мы уходили влево по черёмуховой ложбине, вдоль речки Поперечки, и потом только начинался подъём в гору. Черёмуха уже давно отцвела, и листья её стали приобретать малахитовый цвет. Щебетания птиц, трескотня сверчков наполняли грудь восторгом - это моя родная земля! Уже тогда мне казалось - каждый большой камень знаю, каждый поворот. Преодолев первый перевал, мы взяли правее и вдруг замерли, не веря своим глазам - перед нами возвысилось белой скалой нечто неописуемое. Сооружение было искристо белым, ослепляя светом. Мы замерли, и через какое-то время папа приказал нам не двигаться, а сам пошёл вперёд. Понятно было, что это скала - но раньше её здесь не было, или мы сбились с привычного маршрута. Такой белизны скалы я никогда не видела. Даже, казалось, от неё в разные стороны лучился свет. Не доходя вплотную, отец остановился. Потом резко повернулся и пошёл обратно.
- Уходим! И не спорить!
Какое-то чувство страха охватило нас. Как будто вот-вот произойдёт что-то ужасное. Мы стали спускаться в ложбину. Я обернулась, чтобы ещё раз посмотреть на это чудо, но...его уже не было. Вот те-на! Куда ж эта махина могла деться? В ушах стояла тишина - как будто природа выключила звук. И только около речки мы стали приходить в себя. Сердце колотилось так, будто хотело заглушить шум перекатов воды. Мы сели на камни и долго молчали, смотря в ту сторону, где только что красовалась белая скала.
- Что это было? - не выдержала Лена.
- Я такое видел впервые... - признался папа.
- А вдруг это инопланетяне? - не унималась Ленка, - Как здорово, что мы ушли, ведь они могли нас забрать с собой...
- ...Ладно уж...какие там инопланетяне, мы ж никого не видели, только камень.
- Но куда же он делся?
- А пойдёмте ещё раз посмотрим? - предложила я и сама же испугалась своих слов.
Ленка в этот момент отошла в сторонку, и вдруг из-за кустов раздался её визг. Мы пулей кинулись к ней и, скользнув стрелой по её взгляду, я увидела, как в кустарник метнулась жёлто-красная змея. Ленка, бледная, стояла, как вкопанная, с открытым ртом и полными глазами страха.
- Она укусила? - задыхаясь, выкрикнул папа.
- К-кажется, н-нет...но я на неё наступила-а-а-а-а... - заревела пришедшая в себя Ленка.
Папа взял её на руки, и мы поняли, что наш поход за ревенем на сегодня закончился.
В город мы вернулись, когда он ещё только-только начинал просыпаться. Уже активнее ездили машины. Прохожие спешили куда-то по своим воскресным делам. А мы, будто вывезшие огромный груз, уставшие, шли по своей улице Комсомольской к своим домам. Расстроенные, но наполненные всем увиденным и услышанным - тем, к чему позволила нам прикоснуться её величество Природа.
Арматурный

А вот, годом раньше, тоже в мае, всем классом мы решили идти в поход. Точнее, решили-то учителя, и объявили нам, чтобы мы взяли с собой перекус, покрывала для сиденья-лежанья, купальники для загорания, и в назначенное время, без опозданий, явились к школе. Я представляла себе поход, как нечто сказочное, и в то же время настоящее - с приключениями, с захватывающими прохождениями по горам и рекам - именно так, каким может себе представить поход четвероклассница.
Мы доехали на рейсовом автобусе до остановки «Стадион» и это уже означало - похода, в нашем понимании, не будет. Ведь мы-то уже облазили в поиске приключений все возможные в городе места. За стадионом был сквер - немного дикий, неухоженный, за исключением одной дорожки, ведущей к теплице. Здесь наши учителя предложили нам сбросить свои скарбы и позволили погулять по округе.
Самыми скучающими оказались Игорь Куминов, Славка Сухинин, Ленка Зубова, Людка, Лёнька и я. Позже к нам подошла Светка Винивитина. И мы задумали план.
Как только этот «поход» закончится - мы отправимся на Арматурный. Арматурным мы называли большой песчаный залив около Бухтарминской ГЭС. Там, по рассказам старших, было здорово купаться - вода тёплая, не то, что в Иртыше рядом с городом. Но как идти туда - мы знали только приблизительно. Вроде, как по рельсам ближе всего.
Так и порешили. Отговоркой - с желанием пойти домой пешком - мы быстро отделались от бдительности учителей и направились к выходу из города, к железнодорожному полотну. Страшно, но интересно. Наша весёлая компания вывалилась на узкую колею и, подбадриваемая ветерком, зашагала по шпалам. Как вдруг Светка остановила всех и объявила, что она возвращается домой.
- Я не могу идти, вдруг родители узнают - попадёт, - заявила она.
- А как они узнают? Если мы туда-обратно, и уже дома будем, - пулей выпалил наш лидер Игорь Куминов.
- Не-а, я - домой, а вы как хотите, - Светка повернулась и побрела в сторону города.
Замешательств среди остальных не было. Но и настроение куда-то испарилось. Лёнька был самым смешливым в компании - он начал рассказывать чудны/е истории, и баланс настроения медленно, но стал выравниваться. Да так увлеклись разговорами, смешками и криками, что еле услышали грохот приближающегося состава поезда. А кругом - крутая насыпь, мы ринулись по ней вниз, едва не попав под колёса промчавшегося состава. Ритмическое клокотание его ещё долго отзывалось в раскалившихся рельсах и стало не по себе оттого, что кто-то мог не успеть скатиться по насыпи. Темпу прибавили, и где-то через час мы уже были на Арматурном.
- Да! Водичка здесь что надо! - отметил первый, попробовавший воду.
И - с визгом, с разбегу, вонзаясь в купель залива - мы оставили позади огорчения и переживания. Тёплая, ласкающая вода стала нашим пристанищем и радостью. Она, как добрая хозяйка, окутала нас своим вниманием и не хотела отпускать. Солнце перекатилось за середину неба, припекая сильнее и будто предупреждая - пора домой.
Запасы съестного были уничтожены ещё на стадионной площадке, а после купания у многих заурчали животы, требуя подкрепления. Только это и подсказало, что надо бы возвращаться. Но идти на свой страх и риск по железной дороге мы больше не решились и отправились в обход по горам. Кто ж из нас мог предположить, что этот путь в несколько раз длиннее.
Преодолевая горку за горкой, мы уже немного пожалели о том, что выбрали такой маршрут, но деваться было некуда. И вдруг до нас стал всё настойчивее доноситься запах гари, и, преодолев ещё одно восхождение, за горой мы увидели пожар. Горела гора. Узкая змейка пламени доползала до кустарников и вот-вот могла перекинуться на прижавшиеся друг к другу молодые берёзки.
Не сговариваясь, мы кинулись тушить пожар. Топтали огонь ногами, били его рюкзаками и кофтами. Игорь и Славка загребали землю руками и высыпали её на прорывающееся пламя. Даже маленькая ростиком Людка начала рьяно махать веткой. Но обнаружилось, что от этого огонь обретает силу. Измученные, чумазые, мы вскоре подытожили, что больше огня нет. К этому времени подоспели взрослые с лопатами, ломами и каково же было их удивление, когда вместо пожара они увидели нас. Это были местные, самостроевские. Они приехали на бортовушке и, увидев, что мы потушили пожар, в благодарность предложили подкинуть нас до города. Мы, ещё до конца не осознающие, что же произошло, конечно, согласились.
А дома меня ждала порка от мамы. Это была единственная в моей жизни порка. За то, что - без спросу, за беззаветное враньё, которым я попыталась прикрыться, когда отвечала на вопрос: - Где была?, - за то и для того, чтобы продолжалась жизнь уже закончившегося школьного детства. Именно тогда я приняла решение, что всегда найду время расспросить своих будущих детей о том, что произошло. Ведь мне так хотелось рассказать маме о наших приключениях в нашем настоящем походе.
А Игорь со Славкой стали пожарниками. Вот ведь как бывает - им жизнь уже в этом испытании заготовила будущее.
Позже, уже во взрослой жизни, мы несколько раз ездили на Арматурный, и мне всегда вспоминалась эта удивительная история нашего настоящего похода.
Ленинский зачёт

В четвёртом, пятом и шестом классах я была председателем совета дружины школы. Активность моя распростёрлась на все школьные планы, и осуществляемое называлось активной жизненной позицией. Кроме школы была ещё музыкалка и спортивная школа.
В сентябре 1976 года, как всегда, началось массовое выкапывание картошки. На предприятиях профкомы за каждой семьёй закрепляли участок за городом, и три раза в году - на посадку, прополку и копку, организовывали выезд. При урожае можно было снять с участка до сорока мешков картошки и этого хватало на всю зиму для большой семьи и на семена для следующего сезона. Осень наступившего года была не исключением. Единственной помощницей в семье оставалась я (сёстры все повыходили замуж, да поразъехались), и мы вместе с папой и его бывшими сослуживцами, вооружёнными лопатами и мешками, отправились на открытых легковушках на поля. Капали картошку торопясь, потому что уже с утра по небу ходили грозовые тучи, предвещая вот-вот накрыть всех нас проливным дождём. Так оно и случилось - часам к двенадцати дня брызнули первые капли. Папа побежал накрывать лопухами выкопанные мешки с картошкой, а я продолжала собирать клубни в вёдра. Все торопились - урожай получился неслыханным, у нас с наших шести соток уже было поднято из земли мешков двадцать и впереди ещё треть невыкопанного поля. А тут известие пришло - машины по размытой глине подняться к полю не могут, придётся урожаю оставаться до завтра или нужно стащить мешки с горы. Нам это было не под силу. Я видела глаза расстроенного папы и ни чем не могла помочь - сил у меня хватило только один мешок волоком стащить с горы. Дождь припустил сильнее, и нам уже ничего не оставалось, как бросить капаться в грязи и немного переждать ливень, накинув на себя плащ-палатку. Нависшее небо как будто парило над землёй и падающие крупные капли стекались в ручьи и уносились под гору, прорывая широкие рытвины. Несобранная картошка опять попряталась в землю, покрытая слоем чёрно-коричневой вязи. Брезентовая плащ-палатка стала тяжёлой и прилипла к спинам. Папа укрыл меня поплотнее:
- Ты, дочь, сиди здесь, а я хоть несколько мешков спущу под горку... - сказал и скрылся за полотном дождя.
- Чего ж я тут одна сидеть-то буду - под горку и я могу спихнуть один-другой,- подумала я и нырнула вслед за отцом.
Папка, увидев меня, гаркнул по-недоброму, но этим и обошлось - спорить не было ни сил, ни времени.
Часа через два, причмокивая налипшей на кирзовые сапоги, грязью, к нам прибрёл дядя Витя с соседнего участка и сказал, что на трассе ждёт автобус, чтобы забрать женщин и детей. Картошку будут грузить завтра, если дождь закончится. Папа сунул мне в руки сумку с так и не съеденными продуктами и приказал идти в автобус. Без обсуждения.
Урожай картошки так и не спасли. Это был тяжёлый год для многих семей нашего городка. Но и вытекшие из этого дождя события не принесли ничего хорошего. Мой организм, сильно охладившись под дождём, ночью уже выдал температуру под тридцать девять. Провалявшись на больничной койке сорок дней, я пропустила почти всю первую четверть. Спортивную школу пришлось оставить. И семимильными шагами нагонять пропущенные предметы в общеобразовательной и музыкальной школах. Моя активность в школе как-то снизилась, и всё больше хотелось уединения. Это всё совпало с моим непониманием нового предмета - химией. Пропущенные занятия дали о себе знать. Я никак не понимала простейших химических процессов и мне, в прошлом отличнице, стыдно было сознаться, что я ничего не понимаю в этом новом предмете.
А тут ещё объявили Ленинский зачёт.
К этому мероприятию все готовились задолго, выстраивая планы и записывая результаты их осуществления. Зачёт открыла секретарь комсомольской организации класса Светка Винивитина. Первой к ответу поставили меня. Тут-то всё и началось. Я, наверное, впервые в жизни, была не готова отвечать на вопросы.
- Кто желает задать вопросы? - спросила, обращаясь к классу, Света
Минутное молчание и некоторое замешательство этой внешнеразыгрываемой игры прервала Ленка Лупенко:
- Что ты сделала полезного для класса за последнее время?
Я почувствовала себя припёртой к стене, пригвождённой этим вопросом, претендовавшим на серьёзный ответ. А что я на самом деле сделала? Ни-че-го! А кто другой что-то сделал полезного? А что считать полезным? Вопросы сбивали друг друга, натыкаясь один на другой, но ответов в голове не было.
- Я...я ничего не сделала.
- Ха! Если наша активисточка ничего не сделала, чего с других спрашивать, - раздалось с последней парты.
- Да она разве вообще-то когда-нибудь что-то делала? - выкрикнул ещё один голос.
- Надо снять её со всех должностей, пусть побудет как все...
Слёзы накатились на глаза неожиданно, как будто прорвавшись из кома в горле, но я не могла позволить, чтобы меня увидели плачущей - я же всегда была перед всеми сильной, и пулей вылетела из класса, хлопнув дверью так, что свалился фанерный стенд, висящий около. Но куда было бежать? В кармане лежал ключ от кабинета совета дружины, и я рванула на третий этаж. Дверь оказалась открытой, в главном пионерском кабинете сидели второсменщики, с ними была старшая вожатая. Как хорошо, что они тоже не увидели меня...В коридоре я припала к крану с водой, будто пью, и так простояла, пока не ушла техничка, домывавшая полы. Обида. Меня предали самые близкие? Так думала я, уткнувшись в одну точку за окном и опёршись локтями на подоконник. Когда это накопилось в людях? Не могло же это произойти на пустом месте?
Пространство всей прожитой жизни, всех отношений с друзьями сузилось в этот момент до прямоугольной рамы школьного окна, в котором были видны близкие горы и далёкое небо. Перед глазами было спокойствие и безмятежность природы. Там, далеко, тоже что-то происходило каждый час, каждую минуту - волнение передавалось грозами, снегопадом и ливнями. Но тот, кто управлял всем этим, делал это преднамеренно, чтобы не нарушить гармонии мира.
Солнце опять взойдёт завтра, и своим размеренным ходом расставит всё по своим местам.
Счастье приходило по воскресеньям...

Порой мне казалось, что жизнь похожа на не устающего Ваньку-встаньку: он раскачивается в разные стороны то быстрее, то медленнее, но, улыбаясь, всегда возвращается в исходное положение. Эта игрушка сидела во мне с детства. В детском саду, в школе, в октябрятах, пионерах, комсомольцах я была этим самым встанькой.
Тяга к коллективной работе ярко проявилась в детском саду, где, будучи сверхактивной четырёхлеткой, я, заражённая бациллой театра от своих старших сестёр и папы, созывала своих сверстников для постановки какого-нибудь спектакля. Рассказы из детских и взрослых журналов были готовым материалом для постановок. И уже тогда я понимала, что в спектакле обязательно должны быть музыка и песни. Проигрыватель с пластинками появился у нас в доме, когда я уже училась в пятом классе, а о магнитофоне оставалось только мечтать. Но было пианино - старое, чёрное - «Ростов-Дон». Оно занимало половину детской комнаты, так, что специальный широкий деревянный крутящийся стул служил одновременно и для своих функций и, при повороте на сто восемьдесят градусов, для работы за письменным столом. Читать меня научили рано. Рождённой поздним ребёнком, шестым по счёту, родители вкладывали в меня все усилия и всё свободное время. Благо, время позволяло - оба родителя были уже на пенсии. Поэтому и читать рано начала, и писать, и петь, и сочинять. Были ещё и пробы с вышиванием, но это занятие мне казалось невыносимым, и мама это вскоре поняла, сложив все мои вышивки в коробочку из-под обуви и запрятав в большой деревянный сундук, доставшийся от прабабки.
Первые песенки я разучивала по советским сборникам песен. Но особым предпочтением пользовалась большая, в жёстком оранжевом переплёте книжка детских песен А.Островского. Петь по ней песни было одно удовольствие - они почти все нравились. Они и по радио звучали часто, в исполнении детского хора. Ах, до чего же слаженно и красиво пели ребята про солнечный круг с небом вокруг и про усталые игрушки, и про дружбу. Эти песни учили - что такое хорошо, и что такое плохо. Они давали какой-то особый заряд энергии, и хотелось что-то хорошее совершать, творить. Под них можно было плакать, признаваясь самой себе, что тебе не просто жалко или как-то трепетно от необычного влияния услышанной песни, а хочется вот так же петь, или - нет, сочинить тоже вот что-то такое, чтобы это трогало слушающих. А музыка крутилась в голове постоянно - и я её просто напевала руладами, на долгое «а-а-а-а...» или, на ходу придумывая слова на непонятном никому языке. Эти песенки мы и использовали в своих спектаклях. Иногда, в зависимости от сюжета, слова песни не подходили, и мне приходилось менять содержание песни, а кое-где и мотив. Признаться же кому-то, что это мои исправления - было неавторитетно, и я ссылалась на известного автора. Да, простит меня А.Островский. Но именно это детское увлечение помогало познавать первые шаги творчества.
Счастье приходило по воскресеньям, когда мне было позволено, нарядившись в мамину юбку, завязанную под горло бантом, выступить перед родителями и собравшимися соседями.
- Ну, и выбражуля ваша Светка! - нашептывала, подхлопывая в ладоши, тётя Валя Зубова, а её дочка Ленка - моя сверстница, скоромно сидела на табурете и уминала оладушки.
- А, чё!? Пусть пляшет, пока пляшется, - отвечала мама и уходила на кухню допекать оладьи.
Папа наяривал на баяне, и соседки начинали подвывать свои любимые песни. Мы с Ленкой убегали в мою комнату, и у нас начинался свой «театр». Ленке я показывала свои первые музыкальные пьески, но ей это было неинтересно, ей хотелось поиграть с куклами в больничку... Может, поэтому она стала врачом...
Каждый воскресный день ожидался, как праздник, к которым папа готовился специально - сочинял или разучивал стихи, музыкальные произведения. Глядя на него, и мне хотелось удивлять гостей чем-нибудь новеньким.
Как-то, накануне ноябрьских праздников, родители решили, что надо бы всей семьёй наведать дедушку с бабушкой. А жили старики в Алтайском крае в посёлке Майма. Родители коротко называли это место - тайга. Зелёный поезд вёз нас целых двое суток до Бийска. В поезде мне очень понравился чай в стаканах с подстаканниками. Ложечка так нежно подстукивала движению поезда, что, казалось, она танцует и в своём танце напевает песенки.
От Бийска до Сросток доехали на попутке, а там водителю нужно было в другую сторону, и меня определили на почтовую телегу с посылками, родители же пошли следом. Помню своё синенькое плюшевое пальтишко, которое мама сшила специально к этой поездке. Оно было таким нарядным, что мне казалось - я в нём, ну, прямо принцесса. Чтобы не замёрзла, почтальон накинул на меня большущий полушубок, который пах неприятно, но сказано было не высовываться, поэтому я не заметила, как укатилась в сон. А когда приехали и сняли с меня это вонючее нагромождение - я разревелась, увидев, что всё моё плюшевое пальто покрыто слоем овчинных волос, и я теперь уже была не похожа на принцессу. Почтальон прикрикнул на меня, мол, чё ревёшь, щас на морозе слёзы влипнут в глаза, и остекленеют, и ослепнешь на всю жизть..., да и вообще, посылки не плачут - взял меня под мышку - в таком положении и занёс в избу, объявив хозяевам, что им посылка пришла.
- Кто ж эт така будет? Никак наша огнёвска порода! - начала причитать бабка, а дед побежал на двор, встречать моих родителей.
Когда папа с мамой зашли в дом, я уже стояла на табурете и читала бабушке приготовленное стихотворение... На дворе-то уже с утра - воскресенье.
Какой-то странный обычай был у моих родителей и всех родственников - нагрянывать в гости без предупреждения - не боялись, что можно дома не застать - да и куда из глухомани было ехать-то посреди недели. Как-то мы с папой отправились к его сёстрам в Риддер (тогда ещё Лениногорск), и тоже так же - внезапными гостями, так часов десять пришлось сидеть около двери, пока соседи не приютили - оказалось, что тётка с сыном уехали с ночёвкой в лес за кедровыми орехами. Тогда я твёрдо и на всю жизнь уяснила, что в гости без предупреждения негоже заявляться.
С некоторых пор я поняла и ещё одну истину - родственники - это не всегда близкие люди. Со стороны мамы это были строгие, со сдвинутыми бровями тёти и дяди, одним словом, киржатская порода, как говорил папа.
В наш приезд в тайгу в дом навалили многочисленные родственники и соседи. Тётя Галя - жена маминого брата Спиридона - подарила мне петушка из жжёного сахара, я его и успела-то только один раз лизнуть, как их сын, который был младше меня года на два, разревелся, требуя этого петушка назад - я отдала, но расстроилась. А тётя Галя пообещала назавтра мне целых два принести, правда, забыла, наверное, об этом. Потом, по возвращении домой, папа научил меня делать из жжёного сахара всякие фигурки, и эта история получила своё сладкое завершение.
Родственников папы из Лениногорска я полюбила больше - они были весёлые и все вместе пели такие же весёлые, как и они сами, песни. К вечеру, правда, песни становились грустнее и разговоры неинтересными. Но у меня там было целых четыре брата, которые между собой жили относительно дружно, а в моём присутствии так и вообще не дрались, делясь со мной своими коллекциями солдатиков и марок.
Все родственники жили небогато. Сказывалась участь ссыльных. Но и тяги к знаниям особой не наблюдалось. Мой папа, играющий на фортепиано, на баяне, на гитаре и на балалайке был для них звёздой. Но я замерла, когда самая старшая сестра папы - тётя Нина - взяла гитару и исполнила незабываемую по впечатлениям песню. Там были такие жалостливые слова про девушку, утопшую из-за своей несчастной любви... Сёстры папы, а их было ещё две, подпевали и плакали, и я плакала и подвывала вместе с ними. Потом они говорили о своей маме и её маме - моих бабушке и прабабке - какой удивительной души это были женщины - их все уважали за то, что они были образованные, воспитанные и работаящие. И, как оказалось, вся томиловская «порода» любила петь. Но петь в будние дни запрещалось строго-настрого - считалось это грехом. Никто не помышлял нарушать заложенные порядки, да и сил-то на потехи не было. Каждый недельный день был расписан по часам - работа кормила и поила. А вот в воскресенье - уже с первыми лучами солнца начиналась колготня вокруг печки - золу выгрести, решётку прочистить, уголь с дровами принести, потом - воду из колонки... И по дому начинал растекаться запах «подошедшей» опары для пирогов, в ожидании праздника, когда счастье стояло уже на пороге.
Музыка

Музыка жила во мне с утра до утра, она вместе со мной умывалась под холодной струёй умывальника, бежала в школу, заглядывала в окно класса, крутилась перед зеркалом, делала уроки и ночью озвучивала сны...Я думала - у всех так, напевая её, мыча себе под нос, или наигрывая на пианино.
- Да ты больная, - не раз слышала, или читала в глазах окружавших меня людей.
Может быть, это и есть болезнь - с высыпанием ноток-оспин, с температурными волнениями, которые переполняют, и ты не можешь уже сдержать потока выливающихся из тебя звуков, потому что «через край». Поэтому рождались пьески, вальсы, и, конечно, песни.
Слова к песням я находила всюду - в журналах «Огонёк», «Нева», «Дружба народов», иногда в «Мурзилке» и «Весёлых картинках». А иногда прорисовывались свои строчки - неказистые, неровные, но рвущиеся откуда-то из глубины меня:
Я не хочу, чтобы мне о бедах, о неудачах вели свой толк,
И не хочу, чтобы враг мой ведал, что друг мне нужным сказать не счёл,
И потому тот меня удивляет, кто в прахе лет растерял себя,
Но на привалах всех наставляет «как надо жить, чтоб прожить не зря».
Я не хотела б быть просто прохожей на этой большой Земле,
И не хотела б быть гостьей - тоже, незваною слыть - вдвойне,
И потому - из праха лет воскрешая всех тех, кого я смогла приручить,
После себя я Земле оставляю душу свою в тех, кто будет жить...
А немножко позже, когда мы учились в шестом классе, был объявлен конкурс чтения стихотворений о родном крае. В городской библиотеке нашёлся сборничек стихотворений Михаила Чистякова, и в нём я прочла взволновавшие меня строчки:
В межгорье,
В замшелых каменьях,
Сквозь годы,
Сквозь древнюю тишь,
Чуть слышно,
С серебряным пеньем,
Текла Серебрянка
В Иртыш.
А он,
Затаённый,
Угрюмый,
В кипенье бунтующих сил,
С какой-то тяжёлою думой
Бурунные воды катил.
Он знал,
Что не может сравняться с ним силой
Любая река.
Ему ли кого бояться?
Ведь он
Потопил Ермака!
Он лодки на шиверах губит,
Плоты погружает во тьму.
...Но бросили дерзкие люди
Воинственный вызов ему.
Раскинув шатры и палатки,
Они в наступленье пошли.
Качнулась гора от взрывчатки,
Сползая до самой земли.
- Даёшь котлован!-
И всем станом
Нажали на сумрак седой
Бадьи,
Экскаваторы,
Краны
Нависли над грозной водой.
Река выгибала хребтину,
Круша и ломая заслон,
Но в узкое горло плотины
Всё падал и падал бетон.
В пролёты легли затворы.
Притих,
Присмирел Иртыш.
И выбежал новый город
С весёлыми шапками крыш.
Его
В честь глухого местечка,
Чтоб люди забыть не могли,
Серебряным именем речки
Строители
Нарекли.             1969г.
Слова «текла Серебрянка в Иртыш» заворожили и сразу запелись. Но ни как не могло уложиться в исполнение наличие слов «бурунный», «замшелый», «на шиверах»... Изумительно яркие картины рисовались с помощью таких слов, и чётко представлялось всё происходящее, но в песню это не укладывалось! Тогда я решила - чего мучаюсь, ведь конкурс не песен, а стихотворений и прочла на конкурсе оригинальный текст стихотворения Михаила Ивановича Чистякова. Но музыка, навеянная словами, не отпускала, и как-то само собой случилось, что, изменив несколько слов, я посмела обратить сказанное Чистяковым - в песню с немножко другим текстом:
МОЙ СЕРЕБРЯНЫЙ ГОРОД
Сл.Михаила Чистякова (переработанный вариант текста - С.Томиловой), муз.С.Томиловой
В горах одичалых, забытых,
Сквозь годы, сквозь древнюю тишь
Серебряной тоненькой нитью
Текла Серебрянка в Иртыш.
Ей солнышко жёлтое веко
Показывало из-за скалы,
Роняли гортанный клекот
С тяжёлого неба орлы.
Но в эти дремучие дебри
Всесильные люди пришли.
От взрыва оглохшее небо
Упало в ладони земли.
Надсадно моторы выли,
Сверкали лебёдок штыки.
Зажала крутая сила
Звериную ярость в тиски.
В пролёты легли затворы,
Притих, присмирел Иртыш,
И выбежал новый город
С весёлыми шапками крыш.
Теперь он стоит на зелёном,
Крутом берегу Иртыша,
И смотрит вперёд озарено,
Великою новью дыша.
Припев: Его, в честь глухого местечка,
Чтоб люди забыть не смогли
Серебряным именем речки
Строители нарекли.
Серебрянск - мой серебряный город,
Серебрянск - моей юности дорог,
Серебрянск, Серебрянск, Серебрянск.
Потом всё же решилась, и спела её Ленке Лупенко. Она одобрила. И, вдруг, вскоре нам объявляют о приезде в наш городок самого Чистякова! Настоящий, живой поэт будет выступать перед нами! Ленка не удержалась и рассказала Гертруде Вениаминовне о песне. И как-то всё завертелось, закружилось, и я что-то невнятное мямлила, что пою не совсем его слова, что его слова я спеть не смогу...Но меня ни кто не слушал.
Наступило мартовское утро ожидаемого приезда Поэта. Если сказать, что я была не жива-не мертва в тот день - значит, ни чего не сказать. Помню, как он читал свои стихи, а я и вслушиваться не могла - так трепетало во мне сердце, казалось из ушей слышно, как оно колотит по стенкам моего тела-колокола. И пришло время конца встречи. Объявили мой выход. И я запела, запела Его текст. Сбилась. Запела ещё раз. А потом сделала остановку и спела другой вариант стихотворения.
Михаил Иванович смотрел на меня внимательно поверх своих толстенных очков и
улыбался. А после аплодисментов сказал: - Это не мои слова, это уже ваша песня, с серебряным голоском...
Он пожал мне руку и улыбнулся ещё шире, как будто благословляя песню на долгую жизнь.
Спустя годы песня стала визитной карточкой Серебрянского городского комсомольского штаба «Альтаир», каждое заседание которого открывалось ею, и в конце исполнения Андрей Ишин по-традиции шёпотом проговаривал: - Серебрянск - три раза.
Сцена

Где-то глубоко в памяти часто встают картинки: папа сколачивает доски, я сижу на коленях у старшей сестры, другие две помогают придерживать будущее сооружение, а подружка сестёр - Ташка руководит всем происходящим, и от неё я слышу впервые непонятное для меня слово «сцена». Потом, когда сцена готова, папа возьмёт баян, а сёстры притащат из дома табуреты и стулья для зрителей. Двор потихоньку заполнится любопытными зеваками, которые готовы поглазеть на представление. Ташка руководит всем, как заправская артистка. Довольные соседки сплёвывают шелуху от семечек. Мужики, сложа ногу на ногу, сидят, гордо выгнув спины и потягивая цигарки.
Настоящее представление...
Ташка выросла и превратилась в Наталью Абрамовну. После культпросвет училища она работала режиссёром нашего Дома культуры, а окончив московский институт культуры, уехала на преподавательскую деятельность в Усть-Каменогорск. Это она первой подтолкнула меня на написание музыки к стихам. Её дипломной работой в институте был спектакль «Кошка, которая гуляла сама по себе» по Киплингу, и стихи требовали музыкального оформления. Мне не доверяли ролей в театральной студии, считая маленькой. И приходилось на репетициях сидеть в зале и мысленно исполнять все роли - даже мужские.
В студию с романтическим на званием «Алые паруса» ходили старшеклассники и парни после школы, ещё не ушедшие в армию. Ташка преподавала им сценическое мастерство и хореографию. Точёные важные походки всегда выдавали студийцев. Спектаклей было немного, но каких! Помню, как на генеральной репетиции «Валентин и Валентина» я от переживаний искусала рукав кофты до дыр, и сложно было объяснить это маме. А «Ночь после выпуска»...В главной роли играл Сашка Мацнев, он тогда уже закончил школу и казался совсем взрослым, и всё что он делал на сцене выглядело жизненным, взаправдашным, каждый его жест был настоящим, но сколько стояло за этим работы.
Я тогда училась в пятом классе музыкальной школы, и баловство сочинёнными пьесками доставляло мне массу удовольствия. Нотный караван верблюдов переваливал через пустыню тяжёлых минорных аккордов и только где-то на окраине пьесы появлялся оазисный мажор. Стаккато дождика я рисовала стишками из «Мурзилки», и даже стихи по литературе учила под сочинённые мотивы - легче запоминались. Предложение Ташки - написать музыку к пьесе стало для меня честью. На слова «...а я дикая, дикая, дикая, Весь мой нрав в этом слове простом, Я иду, независимо двигая, независимо диким хвостом. Мяу!» - музыка легла, как помадка из сгущенного какао. И ещё пара песен к спектаклю родились без напряжения. Песни одобрили, и их исполняла старшеклассница. А у меня тогда, странно, но это не вызвало никаких чувств: попросили - сделала. И только в девяностых, перед отъездом на свою историческую родину, Наталья Абрамовна повторила со студентами колледжа культуры спектакль по Киплингу, и какой-то особой гордостью для меня было обозначение в афише моей папиной фамилии напротив слова «композитор» - С. Томилова.
Ах, папка, это ты учил нас слышать жизнь в звуках. Зимние воскресные посиделки в кругу семьи заполняли меня и сестёр песнями и музыкой, и под знаком «Мажор» тянулись мои счастливые детские недели, складывающиеся в годы. Но после окончания музыкальной школы я напрочь отказалась поступать в музыкальное училище, подозревая, что не смогу жить в окружении музыкальных штампов. А стать композитором девочке из «деревни» - это оставалось вне понимания: где учат на композиторов, я не знала. Но ещё одно «но» не давало определиться: я была неравнодушна к Слову. Я мучила учителей своим представлением о сути слов, выковыривая этимологические корни и рифмуя звуковые слоги типа «настом - пластырь», или «кромки - ломких». Было мне лет восемь, когда мы с подружками создали свой театр. Переложенный мною сюжет сказки «Морозко» в стихи я «навязала» своим соклассницам, и мы пошли по квартирам родителей нашего детского театра - показывать наше достояние. Костюмы из старого тюля и марли от новогодних представлений были не единственным оформлением спектакля, в каждой квартире мы городили из стульев декорации, натягивали простыни и начинали сказку с торжественного зажжения свечи. А перед девятым мая у нас случился застой в репертуаре. У самой ничего не получалось и я нашла небольшую пьеску в старом журнале «Нива». Пьеска была с использованием немецкой атрибутики и свастики, но смысл её был вполне приличным. Александра Кусаиновна, застав нас за вырезанием оформительских знаков, потребовала всё немедленно уничтожить. Нас выставили на педсовете, выговаривая нам - проглотившим языки - «что такое хорошо и что такое плохо».
Неожиданно, но как всегда по расписанию, за последними днями мая пришло лето. Больше не хотелось играть в театр. Мы придумали свой штаб помощи двоечникам, решив, что двоечники получают двойки, потому что просто видят мир по-другому, а их никто не понимает. Но попытка вызвать на откровенный разговор одного из наших объектов внимания убедила, что мы глубоко заблуждались. Пришлось оставить и это. Потом меня избрали в совет дружины школы, и жизнь пошла по сценарию, написанному уже не мной, а кем-то взрослым. Меня таскали по всяческим встречам, надевали огромные банты, вталкивали в руки тексты, которые я должна была читать с выражением. И я начала ненавидеть взрослых, придумывающих жизнь, расписавших всё наперёд и часто улыбающихся там где не надо. На заседаниях горкомов во время слушания нудных докладов по бумажкам я любила наблюдать за засыпающими в президиуме. И, однажды, сидя рядом с задремавшим, я прошептала ему, что ему задают вопрос. Он подскочил, повернул голову к докладчику, и какое-то мгновение стоял, покачиваясь. Через доли секунд зал разразился смехом. Это стало хорошей разрядкой для всех, но я была удостоена уничтожающего взгляда, слава богу, этим и обошлось.
Годы теперь наполнились заседаниями, докладами, и только в перерывах между ними - музыкальная школа и театральная студия.
Учителя не сомневались - я пойду в педагогический.
...А после института я вернулась в родную школу. Ничего по отношению ко мне не изменилось за пять лет учёбы, только одно теребило - теперь звали по отчеству. К первому уроку я готовилась очень долго, объявив карантинный режим всем домочадцам. Мне казалось, что теперь только мир наполнился настоящей жизнью. Меня назвали учителем, но это звание я должна была ещё заслужить.
Командировка

Сентябрь таил в себе запахи спелых яблок и костров, пожирающих сухие листья и ветки. Жёлтые домики клюквы, как кувшинки раскрывали маленькую ягодку-дюймовочку и ожидание, что ягодка окажется сладкой, томило и переполняло. А около дома на старом тополе жил ворон. Он каркал постоянно, а когда замолкал, мама говорила, что это не к добру. По субботам копали картошку и готовили под зиму огород. Сырость уже холодных ночей заставляла подтапливать печку, и аромат пареной тыквы с калиной наполнял сенки. В стайке висели ровными рядами берёзовые веники, калина, травы, чеснок, лук, и лежали ровными поленицами дрова. Вечерами я любила запираться в фотолаборатории. Разглядывание летних и старых плёнок под красным светофильтром придавало сказочность всему происходящему. Но уже тогда крутились в голове вопросы: для чего живу, зачем?
Сейчас уже смотрю на своих детей и вспоминаю, как мне хотелось творить каждую минуту, особенно, когда в душе рос столб вырывающегося наружу состояния. Теперь уже я знаю, что это называется вдохновением, а тогда...Оно баловало меня своим теплом, и я постоянно что-то придумывала, записывала, сочиняла. Когда сын Пашка в детстве брался за ручку и блокнот и просил «...ну, ещё немножечко, ну, ещё чуть-чуть» не выключать свет, как я его понимала, и радуясь этим моментам, думала - пусть пишет, пусть не растеряется влюблённость по отношению к творчеству, пусть лепит из глины, рисует, сочиняет рассказы, стихи и песни, пусть радует этим других.
Первую настоящую, полностью свою песню я написала в девятом классе. Выпал первый снег. И его непостоянство я соотнесла с первой любовью, которая исчезла, не успев чётко очертить свои контуры. Она появилась, как мечта о любви в образе, который ещё когда-нибудь обязательно придёт и готов будет отдать за меня всю жизнь. Но он пришёл, не осознавая, что это навсегда...Поэтому снег растаял, только слегка прикоснувшись к земле лёгким поцелуем.
И первый снег, как первая любовь,
Порадует, но чем-то опечалит,
И я вчера закрою на засов,
И я сегодня с завтра обвенчаю.
И первый снег, как первая любовь,
Земли коснётся лёгким поцелуем,
И, как всё первое, он неминуем,
Но постоянным быть он не готов.
Ко мне вернётся ровно через год
Снег - наяву, любовь - загадкой строк,
И мне напомнит партия для нот
И первый снег, и первую любовь.
Пусть музыкальный лад воскресит во мне
Мой душевный кров - снежную любовь.
Я не была готова воспринимать окружающее иначе, нежели вложили в меня родители. Навязывание жизни, в которой надо было только так, как положено, давать уроки, а не где-нибудь на природе, только сидя на стуле, или ходя по классу, но ни в коем случае не сидя на учительском столе, - продолжалось. А что это такое - на уроки с гитарой? Не-нор-маль-ная! С учителями отношения складывались не очень. Разве только с моей классной - Гертрудой Вениаминовной, да с несколькими молодыми учителями, которых ещё не зажали тиски шор. Они разделяли мои фантазии, и вскоре появилось содружество учителей, которые организовывали КВН с учениками, потом давали театрализованные вечера, а настоящим итогом содружества стали интегрированные уроки. В уроках самым неожиданным образом сливались литература, физика, химия, биология. Мы разработали три ступени выдуманного нами курса «Экологии отношений», рассматривая «экос» - как чистоту земли, изначально данную нам, землянам, во владение. Мы считали, что от нас зависит - каким будет будущее. И не сомневались, что мы на верном пути.
Первый этап предполагал главенствование акцентов на взаимоотношении в параллели «человека и природы». Второй - «человек - Человек». Третий «Человек - космос». И каждой параллели соответствовали стройные, продуманные цепи из сообщающихся между собой предметов. Но всё это мы могли творить только на внеклассных занятиях, поэтому и подборка произведений была внепрограммной. Так, в курсе «человек - природа» мы спешили познать мир вместе с Санькой из повести «Век живи - век люби» Валентина Распутина (это у восьмиклашек). В пятом классе взяли за основу «Маленького принца» А. Экзюпери.
У Астафьева, Габышева, Айтматова, Алексиевич мы учились благоразумию, преданности, любви и ненависти.
Урок «Человек - Космос» в десятом классе построили на произведении Александра Меня «Сын Человеческий», где физик и биолог доказывали материальность нашего мира, а математик выдвигала формулы существования мира потустороннего. Этот необычный урок доказывал нам всем гармоничность существующего пространства жизни. Он показывал безграничность человеческих возможностей, и, казалось, закончится урок и жизнь станет другой - лучше, чище...
Эксперимент

Потом начались эксперименты в отношении меня со стороны ГОРОНО. Предшествовало этому то, что я объявила все свои уроки открытыми. Любой преподаватель мог прийти на мои уроки, и почему-то именно это возмущало многих. А мы с учениками просто учились и жили. Начиная с пятого класса, на уроках русского языка строили тогда ещё только начинавшие входить «в моду» схемы. А со слабыми учениками изучали морфологию, играя в королевство «ЧаРе» (так сокращённо называли мы части речи). Ведь не секрет, что многие учащиеся, придя из начальной школы, не могли отличить понятие «часть речи» от «члена предложения». Но по результатам фронтальной проверки оказалось, что за контрольный диктант в моём шестом классе было получено целых пять двоек, а в параллельном шестом, в котором преподавала инспектор ГОРОНО, было всего пять двоек...
Мы продолжали чертить схемы-полотнища на огромных, склеенных листах ватмана, и на весенних каникулах моя преподаватель из института, заведующая кафедры русского языка и литературы пригласила моих ребят посетить научно-познавательную выставку в институте и пообщаться. Наши труды в виде огромных схем были одобрены, и нескольким особо отличившимся ребятам предложили продолжить контакты с институтом и в дальнейшем.
Самоутверждение - куда от него денешься - стало моей целью, когда мне предложили принять участие в необычном эксперименте.
- Вот вы стали учителем года, Светлана Михайловна. Но каждый смог бы на вашем месте при такой-то поддержке... А вот если бы вы дали урок, предположим, в незнакомой аудитории, да ещё не в школе, а в профтехучилище...
Зачем эта суета нужна была? Но перчатку я не могла не поднять.
Тему урока зачитали из распечатанного конверта за час до начала. Я должна была преподать сравнительный анализ произведений «Воскресение» и «Анна Каренина» - в неподготовленной аудитории, для слушателей профтехучилища, которым было изначально наплевать на уроки. Поначалу мне показалось, работать будет невозможно. Но помогла искренность. Они сумели услышать. Губкой впитывали в себя подростки то, что я пыталась передать... Урок закончился шквалом аплодисментов. Теперь уже, вспоминая всё это, мне становится страшно - как я могла решиться, зачем? Но, видимо, нам всем нужна была эта встреча.
Опадаю листом под ветром
Под уставшей держать меня веткой,
И лечу, а вдогонку дождь:
- Упадёшь, упадёшь, упадёшь!
Капель толпы людские - я в метках,
Но срываюсь из кожи - клетки,
И курлычет мне в небе стая:
-Ты летаешь, летаешь, летаешь!
И полёт над землёй разрывает меня -
Это крестный мой ход, и у поля моля,
Я врываюсь в холодную нишу земли,
И кричать уже некому мне: - Помоги!
Отлетает и день от меня в небеса -
Мой последний приют - мой аэровокзал,
Расписание ветра здесь «из» в «ни куда»
С остановкой далёкой и близкой - Земля.
А в апреле к нам наехало много-много учителей из самых разных городов тогда ещё Советского Союза. Школа наша входила в тульский эксперимент, суть которого - развивающее обучение с применением инновационных технологий. Для меня это была просто работа, а не эксперимент. На одном из моих уроков присутствовал Бергер Семён Григорьевич - заслуженный учитель-методист Украинской ССР. Его выступление перед учителями тронуло во мне такие струны, что слёзы радости переполнили меня. Вот он - тот человек, которого действительно можно назвать Учителем. Я уже определила для себя круг моих Учителей. Это были - Амонашвилли, Соловейчик, Никитины...Но Бергер был здесь, рядом. И он предложил мне принять участие в международном семинаре по литературе, который должен был пройти в Симферополе. Обязательным условием стало - приехать с гитарой, и дать открытый урок.
По кромке..., или Урок с гитарой

И вот он - июнь. Мне оформили командировку. До Минвод долетела без проблем, а дальше билетов не было.
Уже на следующий день, где-то там, уже совсем близко, но ещё так далеко от меня, начинался семинар, но очередь в кассе бесполезно поглядывала в квадрат окошка, надеясь урвать свой кусочек бумажного счастья. Время близилось к полудню, как вдруг я увидела, как к багажной кассе уверенным шагом подошёл мужчина, и, вложив в паспорт красную шелестящую бумажку, отдал документ. Через минуту на уровне его носа появилась рука, держащая паспорт, из которого торчал голубой краешек разрешения на прикосновение к небесной жизни. Меня мучили сомнения - попробовать? А вдруг...Но желание быть вовремя на месте и объявленная посадка на самолёт подталкивали на эту сделку с совестью. Дальше я действовала уверенно и быстро, и бесполезный листик, определяющий везучесть и невезучесть, оказался у меня в руках взамен на волнение, потерянное время и деньги. Но это было ни что по сравнению с тем, что через десять минут я уже сидела в салоне полупустого самолёта рейсом на Симферополь...
Летят самолёты по небу, гладя его своими ладошками-крыльями и, когда вглядываешься с земли в эту идиллию, даже кромки мысли не появляется о грязи, которая может прикоснуться к необъятному простору. Да-ле-ко. До дна не увидеть, и это тянет раствориться в облаках, в звёздах ли...Можно купаться в небе, лёжа в траве и ощущая на себе волнение ветра, приливами и отливами балующее тело. Порой же стоишь с задранной вверх головой, и втягивает эта бескрайность, оставляя ощущение потерянности в могуществе обнимающей тебя силы. А пролетающие птицы и самолёты, будто крестики, машут нам крылами, признавая веру в эту великую силу синевы, маня и опрокидывая нас в небо.
А я мечтаю прыгнуть с парашютом,
Когда рывок в пространство над землёй -
Не шутка, да, не шутка, ох, не шутка,
И взлёты и падения - со мной.
Толчок - и я лечу в объятья ветра,
Пересекая время, страхи, вес...
В каких-то пятиста, трёхста, ста метрах -
Я птица лёгкая, я невод для небес.
Здесь нет границ и нет разноязычья,
Прохлада звёзд и величавость гор
Приветствуют провинциалок и столичных,
Я делаю прыжок - всё остальное вздор...
А из полёта я к тебе, как в космос...
На небе самолётик - крест
Помашет нам крылами после, после
Мечтаний возвращения с небес.
Да, я мечтаю прыгнуть с парашютом,
И вот он - самолёт, и вот он - люк -
В стихах и песнях, наяву, не в шутку,
Я падаю в пространство твоих рук.
В командировочном листе значился пункт конечного прибытия - Алушта. До этого приморского курортного городка вела троллейбусная дорога и, опрокинутая в крылья придорожных пейзажей, я тонула в созерцаемом потоке переполняющих меня чувств. По этой самой дороге в сорок первом шёл мой отец, и сейчас я ощущала его волнение.
Призвали его на фронт в июле сорок первого, сразу же после окончания ФЗУ, где отец получил специальность радиста. Формирование полка проходило в Мытищах. Конная армия Рокоссовского. Призывников обучали приёмам рукопашного боя, искусству владения шашкой и мастерством обхождения с лошадьми. Через месяц их кинули на южное направление. Красноармейской формы на всех не хватало - пиджачок, подпоясанный ремнём, спасал, как память о доме, да острый мальчишеский взгляд, желающий запомнить всё, что происходило вокруг. По краям дороги расстилались богатые поля винограда. Фиолетовые гроздья ягод манили к себе необласканные южной экзотикой взгляды красноармейцев. Эх, сейчас бы, да в эту благодать!...Бой был единственный. С шашками - против тяжёлой артиллерии. С криками - за Родину! И с невозможностью передать ни одного радиосообщения - по оборванным проводам оставалась связь только с небом. А потом - плен. Мучительный, долгий - до сорок шестого года, пока Кайзерслаутерн Западной Германии, где в шталаге находился отец, не освободили американские войска...
В моих воспоминаниях рассказов папы троллейбус быстро докатил меня до Алушты.
Мне представлялось, что на вокзале обязательно должны оказаться встречающие -ведь семинар международный, не только мне одной предстоит получить справочную информацию - куда дальше-то. Но, по приезду, вывалившийся из троллейбуса народ быстро рассосался в разных направлениях, и я осталась одна. В здании вокзала тоже была тишина. Справочная не работает. Билетная касса уже тоже - это был последний рейс из Симферополя. Телефон после третьей цифры гудел непрерывными гудками, и меня стали преследовать две мысли: первая - может, не Алушта, а Алупка, вторая - надо найти школу номер «один», которая значилось в моём приписном листе - для первого семинарского дня. Камера хранения ручной клади уже тоже не работала, и, разместив вещи в багажном ящике, мне ни чего не оставалось, как в обнимку с гитарой идти искать школу номер «один».
Путь от автовокзала лежал через подземный переход и, спускаясь по ступенькам, я услышала звуки дорогого мне инструмента и голос, выводящий розенбаумовское «на ковре из жёлтых листьев...». Двое парней с гитарами стояли перед открытым дипломатом, в котором лежали скомканные и металлические рубли. Увидев в моих руках гитару, парни провели за мной свои взгляды и, пройдя мимо них, я ещё долго чувствовала затылком их посылы. Женщины с яблоками и черешней предлагали попробовать фруктовые вкусности. Здесь же стояло несколько лотков с газетами и журналами, но мне нужно было торопиться - день уже давно перевалил за вторую половину.
Школу нашла быстро. В округе её было множество признаков прошедшего выпускного бала: воскресный вечер распластал в тишине школьного двора тетрадные листки, лопнувшие шарики и разноцветное конфетти. Не было даже намёка на сторожа. Походив вокруг, бесполезно настучавшись в двери, я уже почти окончательно расстроилась, и во мне более уверенно росла тревога - «...не Алушта...». Оставалась ещё одна надежда - адрес директора школы Игоря Васильевича. В ближайшем дворе было не трудно узнать - где живёт директор, отзывчивая старушка указала дом и подъезд:
- Да, вот же этот дом. Вчера у них выпускной был, всю ночь балагурили. Но, по-моему, директор вместе с выпускниками уехала на море.
- Как, уехала? Уехала - она? - я была в полушоковом состоянии, - Она?
- Да, она. Вам не плохо?
- Нет-нет, - в полуобморочном состоянии проговорила я и мне теперь только, если не всё, то многое стало ясным: я попала не туда.
Осталось идти на автовокзал и думать, как добраться до Симферополя.
Запахи вечера здесь такие же, как и дома, в моём родном Серебрянске. Мне стало нестерпимо грустно, когда я плелась по направлению к вокзалу. А тут ещё в подземке меня притормозили парни с гитарами - их уже было трое.
- Ты работать пришла? - спросил невысокий черноволосый.
- Не стесняйся, расчехляй гитару, - добавил худощавый с украинским акцентом.
У них даже не возникло вопроса - может, я не умею играть и просто несу гитару кому-то.
- Нет, ребят, я...я... - комок в горле подкатил так близко, что мне показалось,
что сейчас я затоплю этот подземный переход всеми слезами Восточного Казахстана. Я выдержала паузу. Достала гитару и спела песню «Пожелание друзьям». Парни слушали очень внимательно, потом третий спросил:
- А чья это?
- Моя, - говорю
- ??
- Дак ты ешо и песни пишешь?
- А ещё чего-нибудь спой...
И тут я не выдержала и разревелась.
- Ты шо? - стал заглядывать в глаза худощавый.
- Ты откуда? Серёга, у тебя есть носовой платок?
Серёгой оказался третий.
- Кто тебя обидел? - спросил он.
После моего рассказа черноволосый, которого, оказалось, зовут Рома - попросил меня никуда не уходить и, перекинувшись с парнями несколькими фразами, убежал. Теперь уже я чётко осознала, что час назад ушёл последний троллейбус в Симферополь, что на такси, на ночь глядя, я просто не решусь ехать, что я не знаю - что мне делать...
- Ты есть хочешь? - спросил с украинским акцентом Вадим.
Есть не хотелось. Я стала петь. Подходили прохожие, слушали, бросали деньги в открытую пасть дипломата, а я пела и думала:
- Вот это докатилась! Пою в переходе!
Минут через сорок вернулся Рома, а вместе с ним был мужчина средних лет, представившийся Владимиром Михайловичем. Это был брат Ромы, и он же, как оказалось, был водителем заведующего ГОРОНО Алушты. Теперь вся картина лежала у меня на ладони: всесоюзный семинар по литературе начинается действительно завтра, но не в Алуште, а в Симферополе. В последние дни переиграли место проведения. А завтра от ГОРОНО едет на семинар машина, и я должна быть в 9.00 вот по этому адресу...
- А сейчас устроим тебя в гостиницу, там уже обо всём договорились, - сказал
Владимир Михайлович, и у меня как будто ноги подкосились - ну, слава Богу.
В это время Серёга уже упаковал мою гитару в чехол, и тут только я впервые смогла посмотреть на них всех. Эти совершенно чужие люди казались мне родными. Парни попросили меня об одном, чтобы я больше не ревела. Остаток вечера оказался просто сказочным. Меня устроили в номере люкс интуристовской гостиницы «Алушта», возвышающейся единственным высотным зданием над приморским городком, запретив мне самой расплачиваться и объявив меня гостьей их города. Вадим предложил мне сделать выбор - отужинать вместе с ними или забрать свой гонорар за концерт в подземке. Несмотря на то, что я валилась с ног, я предпочла побыть ещё немного с этими ребятами, оставившими в моей памяти очень добрые воспоминания.
А в Симферополе волновался Бергер. Он послал свою жену, а потом своего сотрудника встречать все рейсы самолётов из Минвод, объяснив им, что должна приехать девушка из Казахстана, в то время, как я благополучно миновала всех встречающих, направляясь навстречу своим приключениям.
Когда утром рафик подъехал к школе №1 (теперь уже в Симферополе), обо мне знали уже почти все участники семинара. Семён Григорьевич заключил меня в объятия, но предупредил, что подробности вечером, а сейчас нам предстояла семинарская работа.
То, что открылось мне здесь, стало моей верой в силу учительских союзов. Поразила методическая сторона семинара - здесь был продуман каждый документ, каждый конспект. В нашем распоряжении находилась богатейшая подборка пособий с инновационными предложениями и путями их решений. Журналы, издаваемые Украинской ССР, открыли для меня дверь в неизведанное. А вечерами мы обсуждали проблемы школы с Семёном Григорьевичем и его женой Людмилой - тоже педагогом. Лоджия их квартиры выходила на красный глинистый холм окраины города, а когда мы допивали вечерний чай - созвездие Лебедя вдохновляло нас на тёплые разговоры и песни.
Урок я дала. Но этот урок был в моём понимании слишком прост в сравнении с теми золотыми материалами, которыми поделились семинаристы-учителя.
- Уважаемые пассажиры, наш рейс выполняется по маршруту «Симферополь - Москва», желаем приятного полёта... - вещала красавица-стюардесса, а я уже уткнулась в иллюминатор: может быть сейчас смогу разглядеть, как соединяется земля с небом, а может быть, небо с землёй...
Обновлено 16.01.2012 13:16